|
 Но... еще и ветер подул в спину! И подул в ту единственную секунду (не минуту!), когда это было необходимо!Чья-то добрая воля (не матери ли?) не оставила его одного в ту критическую секунду в далекой Южной Корее! Какой же силы она была, если одна победила всех! Вероятно, это и была сила любви, а дана она человеку, в отличие от совести, чтобы облегчить его жизнь.
Вот и пошел третий час игры, от которого зависит так много. Потом пойдет четвертый — а от него зависит еще больше, а затем, если соперники не уложатся в сорок ходов, будут пятый и шестой часы, когда будет решаться все!
Сорок минут думал Анатолий Евгеньевич над ходом и, сделав его, сразу покинул сцену. А вернувшись, сразу нашел меня глазами, и я не прозевал его взгляда и слегка кивнул в ответ, что означало: «Я здесь!» И он снова погрузился в раздумья.
Убежден, что в зале, обязательно с первой и до последней минуты, должен находиться хотя бы один
Рудольф Загайнов
«свой» человек, на кого можно бросить взгляд, пусть раз-два за всю партию, но всю партию ощущать его, этого человека, рядом. В эти тяжелейшие часы испытания и одиночества этот человек представляет здесь всех «своих», кто разбросан сейчас, быть может, по всему свету, за тысячи и тысячи километров, но все они связаны вот с этим человеком, в этом зале, в этом первом ряду. И может быть, не «его» (его и не его!) видит он, когда находит его глазами! И не «я здесь» сказал ты ему своим ответным взглядом, а — «мы здесь!» Вот в чем дело!
А теперь о том, что пришлось пережить в связи с моим постоянным местом в первом ряду. Сразу же после матча во многих западных газетах появились статьи, упрекавшие меня в том, что я располагался в первом ряду специально для того, чтобы гипнотизировать Шорта и тем самым мешать ему. И наш «Советский спорт», в последние годы успешно специализирующийся на ловле подобных «уток», тут же опубликовал выдержки из этих газет, назвав свой материал «Шорт в сетях дьявола».
Объясню, как действительно развивалось события. На первой же партии я увидел (а изучать зал — моя обязанность), что, во-первых, зал маленький и хорошо просматривается со сцены. Второе — в зале находятся в основном заинтересованные лица: жены Шорта и Тиммана, их тренеры и западные журналисты, то есть все те, кто против нас. А значит, в течение четырех или шести часов мой шахматист, иногда оглядывая зал, будет видеть только «чужих». И третье — ряды стульев находятся у самой сцены, то есть хочет не хочет шахматист, но он будет постоянно ощущать близость зрителей и даже слышать их дыхание, а также чувствовать визуальный пресс не наших болельщиков.
Взвесив все это, я и принял решение — сидеть как можно ближе к сцене и точно напротив Карпова. Я специально приходил за час до открытия зала и занимал нужное мне место.
Кстати, уже с четвертой партии рядом со мной в первом ряду всегда сидели жена Шорта и прибывшая к тому времени в Линарес его мама.
Так что, делая все это, я думал только о своем шахматисте и о том, как помочь ему. Но в любом
Поражение
случае это была борьба, психологическая борьба. И называется она «борьбой за зал», и недооценивать ее нельзя.
Шорт больше не заказал ни одной чашки кофе.
|
